ЖЖурналы.ru

Мысли вскользь

В России есть свобода митингов и шествий. Нет свободы после них.
В сентябре 1965 года писатели А. Синявский и Ю. Даниэль были арестованы за то, что публиковали в Европе свои произведения. Они делали это под псевдонимами Н. Аржак и А. Терц. Конечно, содержание их рассказов противоречило социалистическим мифам. А потому судили их за клевету на социалистический строй и антисоветскую пропаганду.
После ареста Синявского и Даниэля, в начале декабря, несколько десятков человек, преимущественно молодёжи, собрались в Москве у памятника Пушкину на улице Горького (ныне Тверская) . Молодые люди требовали, чтобы судебный процесс над писателями, заведомо несправедливый, был хотя бы открытым, чтобы не допустить махинаций. Они принесли с собой самодельные плакаты: на листах ватмана было написано – «Уважайте Конституцию СССР». Дело в том, что даже советская Конституция признавала право граждан на митинги и шествия.
Несмотря на это, пикетчиков задержали. Большой Брат сказал – «фас», и сотрудники в форме мышиного цвета бросились на беззащитных людей. Как ни старались сотрудники КГБ обвинить их в антисоветской пропаганде, сделать это было нереально: судить людей за надпись - «Уважайте Конституцию СССР» - было перебором даже для советской судебной системы. А потому им предъявили, что смогли: {по губам} и тунеядство.
Защитники прав Синявского и Даниэля, схваченные во время пикета на Пушкинской площади, сидели в ближайшем райотделе милиции, где с ними «активно работали». Это – примерно в полукилометре от памятника Александру Сергеевичу…
Этот эпизод, почерпнутый мной из истории политической полиции, припомнился не случайно. В апреле 2007 года, в эпоху Путина, возле памятника Пушкину на Тверской улице (бывшей Горького) были схвачены многие участники «Марша несогласных», а вместе с ними – журналисты и случайные прохожие. Люди пришли, прочитав в российской Конституции о том, что гражданам гарантируется свобода митингов и шествий.
Когда молодёжь волоком тащили в омоновские грузовики, расчищая дорогу дубинками, кое-кто кричал: «Милиция обязана защищать Конституционные права граждан! Сейчас не советские времена! ». Милиция слушала и… продолжала своё рукокрутительное и зубодробительное ремесло. Для этих парней в серой мышиной форме ничего не изменилось: Большой Брат сказал – «фас», и они бросились на беззащитных людей.
Сидели в Тверском райотделе милиции – ближайшем. От него до памятника Александру Сергеевичу – всего около полукилометра. Там же, где сидели защитники Синявского – Даниэля. Они были против тоталитаризма. И эти – тоже. Путём убогих логических заключений легко понять: Россия изменилась – но тоталитаризм остался. Если все, кто против него выступает, время от времени сидят в Тверском РОВД…
Когда Пушкин жил и ещё не стал нерукотворным, в России не было Конституции, но уже зарождалась политическая полиция. Вот и стоит Александр Сергеевич, словно неизменный верстовой столб, вокруг которого ходит по кругу история многострадальной расейской интеллигенции от самого старта её мыканий по кабинетам цензоров и жандармов. России, для которой ничего не изменилось: свобода есть, но она где-то рядом. И Россия всегда с уклоном – то «Советская Россия», то «Единая Россия»…
Стоило ли в 1991-м ломать Союз? Стоило ли в 1993-м расстреливать парламент? Впрочем, это – риторические вопросы. Ведь, продолжая размышлять, непременно придёшь к мысли, что не стоило мутить воду в 1917-м. Семнадцатый год породил из недр политической полиции КГБ, верный сын которого встал ныне у руля державы.
Поэтому неудобные вопросы сегодня не просто неуместны – они просто опасны. Ведь Тверской райотдел милиции города Москвы всегда готов к приёму новых гостей.
От политических процессов Синявского и Даниэля – несколько десятилетий. И все вместились в полкилометра тротуарного асфальта: от памятника Пушкину до Тверского райотдела…
/// 06.07.2007 10:07 //
/// Настроение: :-|
/// Комментировать

14 апреля. Москва. Пушкинская площадь.

Я ВИНОВЕН В ТОМ,
ЧТО ЯВЛЯЮСЬ ГРАЖДАНИНОМ СВОЕЙ СТРАНЫ?
Говорят, что нельзя препятствовать журналистам при исполнении ими профессионального долга: это записано в Уголовном Кодексе (статья 144) . А также говорят, что у граждан России есть право на свободу передвижения. Наверное, это просто слухи. Люди разное говорят – не всему же можно верить…
Я, смоленский журналист, приехал в столицу 14 апреля по делам, не имеющим к политике никакого отношения. Но, как говорят, если мы не занимаемся политикой, то политика начинает заниматься нами…
Я оказался повинен в том, что имел наглость пить кофе около Пушкинской площади в полдень 14 апреля. Я был повинен также в том, что фотографировал действия ОМОНа, который хватал без разбора случайных прохожих. Возможно, вина усугублялась тем, что у меня в руке был номер «Новой газеты». В общем, я провинился уже потому, что живу в России, и степень моей вины определяет не суд, а первый попавшийся омоновец, причём определяет на глазок – по своему настроению, усмотрению и в соответствии с полученной разнарядкой. Не фотографировать я не мог: журналистский и гражданский долг обязывал меня фиксировать каждый взмах милицейской дубинки, каждую пару вывернутых рук, каждый взгляд из-под белого омоновского шлема…
Наглецов вроде меня, которые неосторожно приблизились к «защитникам наших прав и свобод», набралось больше двух сотен.
Среди них были люди, которые знают Каспарова исключительно как выдающегося советского шахматиста. Например, старик, прибывший из подмосковной деревни, чтобы купить краску. Студент, мчавшийся с дипломным проектом на консультацию к репетитору. Молодожёны, поехавшие за джинсами. Парень с букетом цветов, который ничего не знал о готовящейся акции и назначивший невесте свидание у памятника Пушкину… И ещё много людей, вся вина которых заключалась в том, что они оказались вблизи Пушкинской площади.
Я пришёл на Тверскую в половине двенадцатого. А уже без пятнадцати меня вежливо, но очень настойчиво потащили в автозак. Я успел сообщить сотрудникам, которые меня задерживали, что являюсь представителем прессы, что у меня в кармане редакционное удостоверение и стражи правопорядка рискуют нарушить 144-ю статью УК. Мои аргументы не были учтены – получив напутственный тычок в спину, я оказался за решёткой омоновского грузовика, где уже маялись несколько бедолаг.
На Тверской мы стояли недолго: автозак быстро набили прохожими, которые даже не пытались возмущаться. Эта покорность была объяснима: действия ОМОНа красноречиво говорили о том, что «защитники наших демократических прав и свобод» вполне могут приложить дубиной, так что в дискуссии с ними не вступали. На взгляд со стороны, происходил форменный погром, учиняемый властями: абсолютно беззащитных людей хватали, тащили, пинали и волокли волоком отовсюду – от метро, с тротуаров, от магазинов…
Спустя час езды по запутанному маршруту нас привезли в отделение милиции где-то в Замоскворечье. Мне, как гостю столицы, было непросто ориентироваться в быстрой смене декораций, тем более, сидя в автозаке. Кроме того, никто не удосужился сообщить нам, где мы и на каком основании нас лишили свободы. Вообще, это больше походило на похищение, чем на задержание в соответствии с правовыми нормами.
Согнав всех пойманных людей в обезьянник, стражи порядка стали изымать паспорта. Естественно, вместе с паспортом я предъявил свою редакционную корочку. Демонстрация этого документа озадачила милиционеров, но они решили, что редактор из Смоленской области – персона, не заслуживающая снисхождений. Впрочем, мне высокомерно предложили сидеть не в обезьяннике, а в дежурке. Это уже не лезло ни в какие ворота – задержали-то всех одинаково. Поэтому я бросил дежурному довольно пошлую фразу – «Пресса сидит вместе с народом! », - и с гордо поднятой головой отправился в обезьянник.
За решёткой было гораздо интереснее. Здесь собрались достаточно подготовленные собеседники, поэтому тут же состоялся импровизированный митинг. Когда клеймить позором душителей свободы надоело (все пламенные обвинения были настолько очевидны, что слов уже не требовалось) , перешли к международной обстановке. Затем пошли разговоры «за жизнь». Время текло, милиция никуда не спешила, у задержанных заканчивались сигареты, не было питьевой воды. Срок нашего задержания приблизился к трёхчасовой отметке, когда выяснилось, что сюрпризы, приготовленные для нас нашим демократическим государством, ещё не закончились.
Нас стали разбивать на тройки и выводить на допрос. Допрашивали корректно, особенно убеждая признать, что нас задержали не в полдень, а уже после часа дня. Но бить явно не собирались, поэтому у большинства задержанных хватило воли настоять на своих показаниях.
А затем всех стали выводить… на дактилоскопию и фотосъёмку. Некоторые возмущались: у всех задержанных были при себе удостоверяющие личность документы, нам не предъявляли уголовных обвинений, так что повода для того, чтобы «откатать пальчики», не было. Но, несмотря на явную абсурдность мероприятия, отпечатки сняли у всех. А также сфотографировали для картотеки.
После унизительных процедур ни в чём не повинным гражданам России насыпали в перепачканные краской ладони по горстке «Фейри» и великодушно отвели вымыть руки.
Между тем, срок нашего задержания далеко ушёл за трёхчасовую отметку. Мы сидели и изнывали от неизвестности и безделья, заодно оценивая мероприятия, которые провели в милиции, явно готовясь к нашему приёму. Камеры и обезьянники были свежевыкрашенными – ещё один из деморализующих факторов, ведь в давке было невозможно прислониться к решётке или стене. Уже несколько часов мы не могли утолить жажду, не могли присесть. Это напоминало изощрённую медленную пытку.
Лучик надежды сверкнул, когда нас стали по два – три человека загружать обратно в автозак. Появилась надежда на скорую перемену положения. Но эта надежда умерла, едва родившись.
Мы сидели в душном, набитом битком кузове омоновского грузовика больше двух часов: в темноте, без воды и, главное, без всяких сведений о том, что с нами будет дальше.
Тем временем поступали «весточки с воли». Друзья и знакомые звонили задержанным, рассказывая о событиях на Пушкинской, произошедших после нашего задержания. Мы подготовили и передали из автозака телефонограмму на радио «Эхо Москвы» и здесь же послушали, как наше сообщение прошло в эфире. Особенно активно стали нам звонить после выхода блока новостей в программе Марианны Максимовской на «РЕН-ТВ»: там был красочно показан погром, учинённый омоновцами на Пушкинской площади. И это же навело нас на невесёлые мысли: программа Максимовской выходит в 19. 00, задержали нас почти в полдень – значит, мы сидим уже больше пяти часов…
Когда от духоты с потолка автозака стали капать капли конденсата, а от испарений было нечем дышать, нас наконец-то куда повезли. Причём после такого «маринования» нам уже не было принципиальной разницы, куда везут: лишь бы быстрее открыли дверь, чтобы мы могли несколько раз вдохнуть свежего воздуха… На выезде с территории отделения мы услышали, как юные голоса скандируют: «Свободу! Позор полицейскому государству! » Это девушки, жёны и подруги задержанных и простые москвички давали нам знать, что мы не забыты. Признаюсь: это глубоко тронуло нас. Почувствовать, что хоть кто-то встал на твою защиту, пускай и безрезультатно – это половина победы.
Вопреки нашим надеждам, скоро подышать воздухом нам не довелось. Поколесив по московским переулкам, мы остановились где-то в районе Тверской и застыли ещё на час. Когда от отчаяния мы были готовы раскачать грузовик изнутри, нас вдруг вывели наружу.
Оказалось, что привезли нас почти туда же, откуда забрали: в отделение милиции в двух шагах от Пушкинской площади.
Здесь собралось ещё больше народа. Мы разбрелись по всему отделению, голодные, злые, с пересохшими от многочасовой жажды ртами. Курильщики особенно изнывали без сигарет.
Кстати, все обратили внимание, что ни в Замоскворечье, ни в Тверском отделениях, кроме нас, «политических», не было ни души. Словно в этот день {по губам}, воры и прочий уголовный бомонд дали милиции выходной, предоставив шанс вплотную заняться «оранжевой заразой».
Настроение задержанных падало. Время уходило, гости столицы теряли возможность уехать домой. Пропадали заранее приобретённые билеты, уходили последние автобусы и поезда. По всеобщему мнению, нас сознательно задерживали сверх всяких установленных сроков с конкретной целью – чтобы мы не поехали… на воскресный «Марш несогласных» в Питер.
В конце концов, уже около 20. 00 к отделению подтянулись адвокаты, друзья и знакомые задержанных. Им разрешили передать для нас воду в пластиковых бутылках, сигареты, печенье. С жадностью припав к бутылке с минералкой, я осознал, что не пил в течение восьми часов – ни в автозаке, ни в отделении… тут же родилась шутка из рубрики «Чёрный юмор»: нас не поили, чтобы не водить в туалет. Ведь действительно никакого туалета для прохожих, пойманных на Пушкинской, не было предусмотрено…
Утолив жажду, народ повеселел: мы стали фотографироваться в камерах - на память, обмениваться телефонами и адресами – на всякий случай. А ровно в 23. 00 нам вдруг стали возвращать паспорта. В паспорт была стыдливо вложена бумажка, которая на поверку оказалась повесткой в 369-й участок мирового суда Тверского района. Нам надлежало явиться 17 апреля. В повестке не было указано ни адреса суда, ни времени, к которому надлежит явиться, ни номера дела. Подпись секретаря суда также отсутствовала.
Мне, как иногороднему, хотя и законопослушному гражданину, явно ни о чём не говорит номер участка. А поэтому я с чисто русским раздолбайством решил отнестись к власти так же, как она ко мне – наплевательски. Сунул повестку в карман и помчался на Белорусский вокзал. Успел за пять минут до отхода поезда, а когда бежал к вагону, случайный сержант из линейного отдела помогал мне нести сумку. Впервые за время пребывания в столице я получил реальную помощь от человека в форме…
Лёжа на верхней полке плацкарта, я пытался навести в мыслях порядок. Но это удавалось с трудом. Мысли приходили тяжёлые и порой даже крамольные. Я призывал на помощь Кодекс этики журналиста, но даже он не мог вернуть мне былой лояльности.
Дома включил телевизор: президент присутствует в Питере на боях без правил… Было бы смешно, если бы не было грустно – для того, чтобы полюбоваться боями без правил, Владимир Владимирович мог не ездить на малую родину. Ему достаточно было заявиться на Пушкинскую площадь.
Конечно, журналист обязан быть непредвзятым. Но если откровенно: на следующий Марш несогласных хочется пойти уже не в качестве аполитичного журналиста, а в качестве активного участника. Ведь всё равно упрячут в автозак. Но так получится честнее.
/// 18.04.2007 15:29 // Комментарии: 16 / 23.04.2007 12:21
/// Настроение: }:-|
/// Комментировать