ЖЖурналы.ru

Караваджо

Караваджо.
В субботу перед рождеством, я успел в предпоследний день открытия посетить выставку работ знаменитого итальянского художника Караваджо, которая проходила в Дюссельдорфе уже несколько месяцев. Не уговорив, вечно занятых неотложными делами знакомых, отправился один. В Дюссельдорф я ехал на унылом, медленном S бане. На более быстрый региональный экспресс RE, я не успел, и вынужден был в подробностях рассматривать многочисленные граффити, на грязных железнодорожных заборах по пути моего следования. После уже в Дюсселе долго блудил по улицам в поисках зала выставки, не имея карты и точного адреса её проведения. Объясняли мне дорогу следующим образом:
«- Ну, нас везли на автобусе от гемайды, а до этого пару остановок на метро, ну, думаю, ты найдёшь. Спросишь там, на месте, что ты как маленький? ». Название выставочного зала, уже при выходе из дома, тут же вылетело из моей «садовой» головы. Долго же я бродил по уже давно знакомым мне улицам Дюссельдорфа, мимо прудов и столетних парков с ажурными арками мостов и разнообразной пернатой живностью в озёрах. Которая, наглея, кормится у самой кромки проезжей части, там трава свежее, что ли, ещё и шипит на проезжающие машины. (Фотографии прилагаются) Хотя, зная свой вредный характер, мне следовало бы заранее узнать подробно дорогу, всё равно же ни у кого не буду спрашивать, тем более на немецком языке, могу спросить только в крайнем случае, лучше пройдусь пешком. Как тогда, когда, возвращаясь из села, в котором жила Дроздовская тёща, я долго блудил с Ларисой Николаевной на машине по пыльным сельским дорогам с многочисленными выбоинами, и ни за что не хотел спрашивать дорогу. Если бы Лариса Николаевна не настояла, я бы наверно до сих пор там ездил. Гуляя по Дюссельдорфу, имея в запасе много свободного времени, степенно шагая по улицам в костюмчике и дублёнке, наслаждаясь светлым субботним утречком, я не учёл одно обстоятельство, и особенность немецкой погоды. Даже если утром светило солнышко, это совсем не значит, что будет сухо целый день, дождь может пойти в любой момент и наоборот. Вот именно по этой причине немчики с зонтами не расстаются, как впрочем, и с рюкзаками, наверно и спят с ними. Ну а я, разумеется, зонта не захватил, думая, что так пройдусь, а если пойдёт дождь, так я же картины смотреть иду, а не гулять на улице, да не тут то было. Загулялся я, не спрашивая дорогу, а после когда уже начал спрашивать, то был уже изрядно промокший и помятенький. И тяжелая дублёнка тянула меня к земле, как господина Бендера при переходе румынской границы, только его от обилия золотых украшений, а меня от обилия воды за шиворотом. И угораздило же меня одеться как дурак, в эту тёплую немецкую зиму (девять градусов тепла) в дублёнку. А всё, моё желание выпендрится перед другими, может быть и я склонен к эпатажу, как некоторые, хочу цилиндр и трость с серебряной головкой льва или орла и по рыжим гаревым дорожкам, под ручку с дамой в кружевных перчатках с зонтом от солнца. Ну, как говорил Савелий Крамаров, «мне бы костюмчик с отливом, «волгу» и в Ялту». (Шо я морозю, сказала бы Сердючка.) Вот такой я, уже совсем не «понтовый», а насквозь промокший, зашел спросить дорогу в очередную картинную лавку, где две скучающие от отсутствия покупателей пожилые дамы интеллигентного вида, в очках с толстенными снайперскими линзами, и объяснили мне, как добраться до этого выставочного зала, ещё переспросили, удивлённо подняв брови, «- Вы, пешком, господин? ». А господин был пешком, и до цели ему «пилить» было через два чудных, но мокрых парка, и две главные улицы, вообщем, квартала три или четыре. Уже злой и промокший, относительно молодой господин с непокрытой головой, даже без капюшона, без трости с набалдашником и спутницы жизни с зонтом, хоть от солнца, шел таки, несмотря на всё усиливающийся, но тёплый январский дождь к выставочному павильону, шлёпая по немецким лужицам осенними ботинками со странными для немецкой моды острыми носками. Боролся с желанием переждать дождик, под каким ни будь навесом или мостиком, но, судя по затянутому тучами небу, понимал, что это надолго и продолжал идти. И когда увидел «Museum Kunst Palast», то не очень-то обрадовался достигнутой цели, потому что очередь до здания выставки, была длинной около двухсот метров. Ну, спрашивается, и что я хотел там увидеть в последние дни открытия выставки. «Вот и сходил за хлебушком», подумалось мне. Ещё хотелось спросить – Шо дають, люди?
Местные любители живописи старой итальянской школы конца пятнадцатого начала шестнадцатого века, понуро мокли под дождём, разбавленные русскоязычными ценителями под разноцветными зонтами, чинно ожидая своей очереди на улице. Причём русскоговорящих любителей искусства, я отличал по зонтам с характерной раскраской, привезённых видимо ещё из «совка». А люди всё стояли, кто в манто норковом, кто в кедах и свитере неимоверной раскрасочки и в рваных джинсах, кто почти раздетый, очевидно не желая стоять в очереди в гардеробе и оставив вещи в машине, тискали своих спутниц, пытаясь согреться. А молодой человек в «мокром чёрном футляре», быстро сориентировавшись, догадался занять очередь и удалился «сохнуть», или скорее уже обтекать, под крышу крыльца, выполненную в монументальном псевдо римском стиле конца позапрошлого века. Вообще если говорить о стиле самого «Museum Kunst Palast», то можно с уверенностью сказать, что во времена третьего рейха это здание использовалось под парламент что ли, или резиденцию фашистскую, соответствующим образом. Уж очень всё вокруг геометрически правильное, именно немецкое, монументально тяжелое, даже парковая скульптура. В тот момент, когда я осматривал очередное изваяние, выполненные из желтого песчаника, потемневшего от времени, заглаженного и отполированного руками посетителей. Я заметил, как ко мне, почти сдвигая меня с места своим бампером, аки бульдозер, поднялась на крыльцо пожилая дама в очках, и безапелляционно заявила, очевидно, приняв меня за сотрудника музея или за охранника. Что её нужно как инвалида, с повышенным глазным давлением пропустить без очереди, и что я должен это непременно устроить. И как-то вдумчиво на меня посмотрела, ожидая немедленной реакции, склоняя голову набок и помахивая перед моим носом удостоверением о её недееспособности или инвалидности. Я, судорожно соображая, подбирал в голове подходящие немецкие слова, ловя ртом, воздух силился немедленно ответить. Наверно у меня соответствующее лицо, вызывающее доверие, в очередной раз подумал я, объясняя даме на её ломаной «ридной мове», что она собственно не по адресу обратилась, ё, ей туды, в двери, а не ко мне простому смертному, я тоже вроде как в очереди стою. Форштейн, тётенька. На моё длинное объяснение дама, как-то странно отреагировала, я такого даже передать и изобразить не смогу. Она как-то чудно передёрнула лицом и в полуобороте, одновременно бросая на ходу слова благодарности, и уже с ускорением сбивая людей в очереди, всем своим естеством летела к устроителю выставки. Всё вышеописанное так быстро произошло, что у меня как в замедленной съёмке фильма «Матрица», промелькнул перед носом её круп или хвост, это уж как хотите, смазанный в моём сознании, как искаженными цифровой съёмкой замедленными кадрами, хотя её голова и очки были уже далеко впереди. Наверно это из-за повышенного глазного давления можно почти одновременно находиться в двух разных местах. Люди бывают и среди немцев совершенно разные, кто-то понуро стоит в очереди, смирно дожидаясь своей участи, таких большинство. А кто-то, включив форсаж туда врывается, не видя почти ничего. Вот интересно, как же эта дама будет смотреть на картины, если она инвалид по зрению. Второе событие, медленно убивающее во мне эстета, это была очередь внутри фойе, заботливо отгороженная устроителями соответствующим заграждением, длинной змейкой идущая к залу, где была касса. Теперь я думаю, что эта очередь просто была необходима, чтобы морально подготовить меня и других посетителей к очереди в кассу и гардероб в три колоны или в колону по три. Но люди, уже столько выстояв, назад не поворачивают! C взором полным фанатичной любви к прекрасному искусству, идут прямо к цели, стойко перенося невзгоды даже непогоды, впрочем, как и ваш покорный слуга. Борясь, с постепенно покидающим меня чувством вдохновения от встречи с прекрасным, я опускаю подробности, не описывая состояния стояния в очереди. И уносимый, разноязычной толпой, вооруженной хитрыми электронными устройствами, которые служат для объяснения сути каждой картины, на немецком языке, я вошел в зал с освещёнными полотнами. На электронных устройствах мелькающих перед носом докучливых людей, достаточно было нажать кнопки с соответствующим номером картины, и вежливый женский электронный голос подробно объяснял всё о времени написания работы и о месте, где она первый раз блеснула в свете и кто ей сейчас владеет. К сожалению, по незнанию языка в достаточной степени, я не взял этот портативный матюкальничек, и копаясь в памяти лихорадочно вспоминал, всё что раньше читал об итальянской школе живописи, о Караваджо, о его задиристом и порой буйном характере, о его учениках, о Микеланджело. Ба, так это именно то, что мне нравится, и то, что мне хотелось видеть и та атмосфера, в которую хочется погрузиться. Тонуть в удовольствии, созерцая вечное. Картины как будто сами светились, излучая тепло каждой прорисованной до мельчайшей подробности частичкой. Какая невообразимая пластика в описании красоты тел, рук, игра света и полутонов, выделяющих главное в работах. Работы на библейскую тему, отсечённые головы, открытые кричащие от боли и страданий и в то же время немые рты, мученики на крестах, рыцари в латах, складки одежды святых, молящихся, скорбящих. Сила и состав красок, проходящих даже сквозь подрамник и загрунтованный холст лунным негативом насквозь! Какая гамма чувств, страсть, страдание, сила, власть, скорбь и озорство молодости. Поразительно, какая сила и талант у художника, прожившего такую короткую жизнь, очевидно сгоревшего от переживаний каждого образа. Это всё нужно созерцать в совершенно другом, благостном состоянии души, пожалуй, скорее в полупустом зале, не раздражаясь на случайных людей, которые силятся рассмотреть огромные полотна с расстояния около метра, в оглушительной тишине, не отвлекаясь на суету. Где только слышен скрип старого паркета. Но, увы, увы, в соседний зал я прошел через вестибюль по балюстраде мимо вечно жующих на балконе немцев, поглощающих за столиками нехитрую снедь из буфета, дразня запахом кофе. Меня ещё несколько раз спросили дорогу, цену на билет на другую выставку, даже мужик с бейджем, явно еврейского вида спросил, не сотрудник ли я выставочного павильона и его коллега, или человек с улицы? Я понял, что, надев костюм, я даже здесь погорячился, ну и куда его тогда одевать, спрашивается? Если бы я одел вместо брюк рваные джинсы и кеды, а сверху напялил пиджак и галстук, тогда вероятно я за местного немца и проканал бы, голова была всё ещё мокрая как по местной моде после геля, так что имидж вполне подходящий.
Во втором зале были показаны более поздние работы мастера, копии его работ, выполненные его учениками. Можно было пролистать каталоги работ или посмотреть фильм, надев наушники в специально отведённом зале. Народ, суетился, слушал, аплодировал экскурсоводам, записывал даты, вчитывался в описания, листая каталоги. А я, вдоволь насмотревшись, решил удалиться восвояси, в надежде на отсутствие дождя на улице. Дальше всё было как в обратной съёмке, гардероб, очередь, фойе, улица. Довольно быстро дойдя до линии метро подгоняемый уже холодным дождём в спину, я протрусился около семи остановок до центрального вокзала в неудобном, узком местном U бане. Поспешил занять место в скоростном экспрессе, не очень то, вчитываясь в расписание, обратив внимание только на направление движения. Согревшись, задремал, и только уже по прошествии определённого количества времени я обнаружил, что не очень то туда еду, ещё и машинист остановок не объявлял, враг. Подумалось, «- ну явно не мой день». Устав от вольной программы сегодняшних показательных выступлений под водой, сознавая безвыходность своего положения, не в силах ничего изменить я попытался опять задремать растекшись по удобному креслу вечернего экспресса. Но не тут то было, в вагон зашла, не молодая дама, которая беспокоилась, не желая пропустить свою остановку. Она подходила к окнам, напряжённо вглядывалась сквозь мокрое стекло в темноту, но очевидно из-за слабого зрения не могла прочитать названия станций на улице, а машинист по-прежнему хранил молчание. После дама на плохом немецком языке попросила меня прочитать, что там, на улице написано, я ответил на русском, мы разговорились. Выяснилось, что она москвичка, была у сына в гостях, живёт в Виттене, и читает лекции по литературе в университете Бохума, где многие её подруги преподают, а одна из них заведует кафедрой. Удивилась, как мне удалось попасть в давно закрытый город Бохум, да и вообще в нашу землю, говорила, что я везучий и счастливчик. На прощанье она оставила мне свой номер телефона, а я подал её чемодан из вагона и уехал дальше в Дортмунд. От туда, я попал в Бохум и дождавшись автобус, доехал до родного села Гюникфельда. Так и закончился день в ночь перед рождеством. Главное впечатления, а их было достаточно. Вот теперь делюсь ими.
Я.

/// 08.06.2008 15:51 // Комментарии: 18 / 22.06.2008 21:14
/// Настроение: :-| // Музыка: Riders On The Storm The Doors
/// Комментировать