****
Меня депортируют через час.
Я вижу сутулых мужчин, они едут в машине чёрной.
И я не смогу послать их надолго к чёрту,
И я не смогу сбежать и на этот раз.
А может и к лучшему, знаешь я вечно здесь -
В чужой паутине, не модно и не современно,
На старой затхлой мочалке седая пена,
CD неизвестного автора, коцаный весь.
Уже не сбежать, и по коже такой мандраж,
Что я впопыхах собираю плащи и книжки.
Мне только в дороге вспомнить твои интрижки.
Они составляют весь мой гнилой багаж.
Сейчас докурю сигарету и выйду пристойной дамой,
Увижу аллею, слепящую, как во льду.
Достану твой Магнум и в горло себе пальну.
Я встречусь с тобой, пускай и немного рано.
****
Мама, я тебя пойму, наверно, уже потом.
И начну кусать от досады руки.
И зачем нам делить эти тряпки, зонты друг с другом?
Между нами пропасть, связанная пупком.
****
Я больше не пишу стихов.
Как ты не интересуешься моей жизнью.
Как моя мама не знает, что я люблю.
Как тот, из фильма, что скоро умрёт, но всё ещё на краю.
Видишь, как развиваются его волосы и капли,
Капли собираются в центр носа.
Он думает. Мы-то точно знаем, сейчас он спрыгнет.
Я не могу писать, мне не легче, чем ему. Нет.
Не пишу, не живу, не люблю, и, кажется, вовсе не существую.
Я только ем, пью, глотаю таблетки, и ничего во мне не ликует,
Не жалеет, не зовёт и не плачет.
В моём городе уже не станет жарче.
Помнишь, какими мы были?
Дураками-влюблёнными-пьяными-стр анными.
У меня ботинки стрёмные. Порезы стёклами.
Ты ходил, как простёганный.
Я писала, ты пел.
Ты молчал, курил, я орала в тысячу децибел.
А теперь я обрюзгшая, постаревшая,
Я кричу, только если ошпарилась кипятком.
Где-то в этих кастрюлях теряется девственность,
Наивность, святость и тяга бесцельно таскаться по городу
В поисках. Всё, откладывая на потом.
В этих таблетках, пузырьках из-под капель хранятся секреты,
Рассказанные или забытые. Цветастые сны, твои глаза
Чуть–чуть приоткрытые. Моя, кружащаяся голова,
И в ней – ни мыслей, ни тормозов…
Я больше не пишу стихов.